АЛИ АМИРЛИ: «ШЕКСПИР ЖЕ НЕ ВМЕШИВАЕТСЯ УЖЕ В ДЕЛА ТЕАТРАЛЬНЫЕ!»

          Душанбе, 12 ноября. (НИАТ «Ховар», Тахмина Гоибназарова). — Азербайджанский драматург Али Амирли рассказал корреспонденту НИАТ «Ховар», почему восточному театру пока не удаётся выйти на мировой уровень, и о том, почему он почти никогда не принимает участие в постановке своих пьес, а также, почему он называет пьесу «Богатая женщина» чёрной комедией?            — Али, разрешите вас поздравить с оглушительным успехом вашей пьесы! Она имеет огромный резонанс. Но, когда я узнала тот курьёз, благодаря которому она попала на подмостки таджикского театра, была очень удивлена! Это правда, что вы даже не знали, о том, что вашу пьесу «Богатая женщина» готовят к постановке в Таджикистане?           — Да, всё решил случай. Я познакомился в прошлом году на Днях культуры Таджикистана в Азербайджане с Амальханум Гаджиевой (директор Культурного центра «Бактрия»). Она проявила интерес к моим работам, и я подарил ей книгу со своими пьесами, предварительно порекомендовав наиболее интересные. Замечу, что о постановке и речи не шло.            Мы простились. И, лишь спустя несколько месяцев она позвонила мне и сказала, что пьеса «вжилась» в постановку русского драматического театра. Я был несказанно рад.            — А как же авторские права?! У вас ведь даже разрешения на постановку не попросили, я уж не говорю про заключение контрактов, без которых сейчас не обходится никто?!           — Ой, да что вы! Я не претендую ни на какие авторские права и гонорары. Моя пьеса нашла своего зрителя в Таджикистане. Большего и не нужно. И потом, это было так неожиданно для меня и так лестно!            — А как же с интерпретацией пьесы? Вы же не присутствовали ни на репетициях, ни при написании сценария. С вами никто не советовался и не уточнял детали.           — Знаете, (иронично улыбаясь) Шекспир умер 500 лет назад, а его пьесы до сих пор продолжают экранизировать. И каждый раз трактовка разная и порою совершенно неожиданная. Но он же уже не вмешивается в театральные дела!             И вообще, труды театральные всегда заслуживают особой оценки. У каждого режиссёра своё видение материала. И я не могу указывать каждому, что и как ему делать.            Его для этого учили мастера режиссёрского дела. По правде говоря, я не слишком люблю все эти репетиционные процессы. Меня слегка утомляет наблюдение того, как работает актёр над ролью, как режиссёр и декораторы продумывают сценографию и прочие технические моменты. (с сожалением пожимает плечами).            — Но ведь специфические моменты, такие, как ментальность, к примеру, или подтекст, которыми постановщик насыщает спектакль, могут исковеркать представление о Вас, как о драматурге. Это же риск?            — Вот именно поэтому, я и издал книгу со своими пьесами. Она представляет и раскрывает меня как драматурга. Понимаю, что не каждый позволит себе купить книгу, да и не везде её можно приобрести, но это уже условности.             Конечно же, это риск! С этим не поспоришь! Но, если бы я стал диктовать режиссёрам и актёрам, постановки были бы всегда скучными и однообразными. А без моего участия, они всегда неожиданны и для меня самого.            — Скажите, а это правда, что иногда, вы вписываете в свои пьесы реплики, выдуманные актёрами, при исполнении роли из вашего произведения?           — Да! Если это делает пьесу сочнее. Особенно, если — это удачная шутка.            — Реплики наших актёров войдут в пьесу «Богатая женщина»?           — О, нет, пожалуй. Но их игрой я приятно удивлён.            — А как Вы нашли интерпретацию таджикским театром Вашей пьесы?           — Мне всё очень понравилось. Начиная от режиссёрской работы, и заканчивая сценографией — всё идеально. Мне нравится, что условности и детали-символы на сцене передали смысловую нагрузку театрального сочинения.             Я очень польщён тем, что в спектакле использовали песни и танцы азербайджанского фолка. Колоритность спектакля достойна высшей оценки.           — А претензии есть?           — (задумчиво и не словоохотливо) Не слишком много. Единственное, что я бы порекомендовал, — энергетики актёрам. Больше экспрессии и порывистости сценическому движению.  Вот и всё, пожалуй.           — С вашими пьесами работали в театрах Росси, Турции, Казахстана и на родине. Насколько разнится их видение и нашего творческого театрального состава? Кем Вы довольны больше?          — Разное — всегда интересное. И отличия и в способах интерпретации, и в актёрской школе, и, наконец, в национальном темпераменте. И пьеса всегда живёт.           Она — живая, а это наивысшее достижение и моё, и тех, кто со мной работает. Предпочтений я не раздаю. Ваши работы мне очень симпатичны. У вас есть чувство современного ритма. А это важно для сегодняшнего театра.          — Вы уже заговорили о декорациях в «Богатой женщине». Та квинтэссенция театрального сочинения, которую «устроили» на сцене наши декораторы — весьма символична. С нами такое довольно редко происходит. Ваши пьесы рассчитаны на символизм?          — Вот, за что благодарен вашим декораторам и оформителям сцены, так это за то, что не было ничего лишнего. А условности в виде бесполого костюма со шляпой в позолоченной раме, петли для повешения и многое другое, были хорошо обыграны, что называется — пригодились! Я всегда привношу в свои модернистские пьесы элементы подтекста, детали-символы — в качестве литературных приёмов.            И они переходят на сцену.           — Вы называет свою мелодраматическую комедию «Богатая женщина» чёрной комедией. Почему?           — Деньги съели людскую нравственность, обезличили человека, разрушили его. А я шучу над этим, жестоко и беспощадно «ёрничаю» и едко высмеиваю алчность. Недобрый смех.            Он на грани истерии. Ведь смеёмся мы над смертью нравственности.           — Над этими темами и смеются и плачут. Что эффективнее? — Оплакивать бесповоротность этого разрушения или въедливым смехом пристыжать?          — Наплакались, уже. Сколько ж можно. Хотя ничего не имею против качественно драмы. Просто, смех и ирония помогают прожить и именно пристыдить.           Раз уж пошло такое бесповоротное разрушение, хоть бы смеяться не разучиться при нём!          — Вы заговорили о «качественной драматургии» неслучайно. В Театральном туннеле Востока и Европы с Америкой горит свет?          — Нет, его, наверное, и не зажигают. Мне много раз предлагали написать для российского театра, но я всегда отказывался. И современную пьесу европейскую переложить на свой язык не рискну.            Причин тому масса. К примеру, так называемая литература андеграунда никогда не приживётся на востоке. А наши постановки для того континента уж слишком сдержанны и традиционны.           — Не так уж и развращён, наверное, мировой театр. Может, мы пока не созрели для модерна и его эпатажа, и для прочих нововведений театральных?           — Мы к ним не готовы. Уж не знаю хорошо это или плохо. Знаю только, что мы говорим на языках разных, и дело тут не в трудностях перевода. Мировой театр далеко ушёл от нас. Вот только не знаю, впереди ли он?!           — А может ли быть, что при помощи таких не всегда на взгляд восточного человека адекватных приёмов до зрителя доносят уродливость действительности?          — Очень даже может быть. Это как в присказке: не пряником, так кнутиком! Оскорбился бы зритель, ведь он умнее.