ЭДИТА ПЬЕХА В ДУШАНБЕ

             Душанбе, 5 января. (НИАТ «Ховар», Олег Соболев). — Когда на центральной площади Душанбе появилось красивое здание широкоэкранного кинотеатра имени Джами, это составило большую гордость каждого душанбинца. Было это более 40 лет назад. И так случилось, что обновлять огромную сцену этого очага культуры одним из первых прибыл ленинградский ансамбль «Дружба» под руководством Александра Броневицкого.              Конечно, в редакции Таджикского телеграфного агентства мы об этом узнали моментально. Я, хоть и жил в Таджикистане с 1952 года, всё же остаюсь ленинградцем, и потому сразу решил вопрос о том, что освещать гастроли ансамбля мне сам Бог велел. Тёплым весенним вечером я быстро пробежал от Дома печати до кинотеатра Джами, рассчитывая побеседовать с Броневицким перед началом концерта, о чём мне помогли договориться с ним по телефону работники министерства культуры.              Они сделали это по старой дружбе, так как я одно время работал там помощником министра. Когда я вошёл в огромный зал кинотеатра то сразу почувствовал, что интервью может не состоятся. Все места уже были заняты зрителями и слышались первые аплодисменты, вызывавшие артистов на сцену.               Где находится Броневицкий, узнать было не сложно, ему была предоставлена небольшая отдельная комната, где он готовился к встрече с душанбинцами. При виде знаменитого композитора я чуть не расхохотался. Броневицкий расхаживал по комнате в длинной накрахмаленной рубашке, стараясь прицепить к ней бабочку.               Брюк на нём не было, на ногах сверкали красивые штиблеты, а красные носки поддерживались специальными резинками. Не успел я представиться, как он сразу понял, что пришёл интервьюер и, закончив борьбу с бабочкой, развёл руками и произнёс: «Извините, концерт перенесли на час вперёд, я, видите, в каком положении, сейчас просто не до интервью. В прочем можно поговорить с Эдитой, она уже оделась. И он громко крикнул «Эдита?». Из смежной комнаты появилась богиня.               Иначе Эдиту Пьеху в этот момент я назвать не мог. Восходящая звезда эстрады была в длинном белом платье и не вошла, а просто вплыла в комнату. Узнав, что речь идёт об интервью, она предложила: «Давайте завтра в 12 часов встретимся в театре оперы и балета имени Айни, сейчас уже скоро выход» и двинулась к выходу.               Тут Броневицкий, уже в брюках и в чёрном пиджаке, с белым платочком в кармашке, быстро спросил: «А у вас место есть?», я ответил что-то невнятное вроде того, что не извольте беспокоиться. В ответ, он схватил стул за спинку и подал мне, предупредив, чтобы я после концерта вернул его в комнату. И я, пристроившись к первому ряду, стал обыкновенным зрителем.               Появление на сцене Эдиты Пьехи зал встретил бурными аплодисментами, свою порцию приветствий получили также музыканты и 4 вокалиста, которые включались, украшая красивыми аккордами исполнение Пьехой некоторых песен. В те годы по радио часто передавали песню «Манжерок». С неё певица и начала свой концерт.               Это было очень интересно, видеть живую Пьеху и слышать, как она поёт:                                      Расскажи ты мне дружок,                                       Что такое манжерок,                                        Может это городок,                                        Может это островок…               В удивительном голосе Пьехи звучали какая-то особая игривость, весёлость и призыв к участию в исследовании — что же это такое всё-таки, какой-то таинственный, неизвестный манжерок. Настроение сразу менялось, когда начинали звучать слова другой песни: «Где-то есть город, тихий как сон…». Впрочем, эти слова можно отнести к любой из песен Эдиты Пьехи, поскольку её огромная энергетика передавалась слушателям сразу, захватывала их и заставляла сидеть, не шевелясь до конца песни.                Усилием воли я стряхнул с себя певческие чары уникального голоса, встал, отнёс на место стул, выданный мне Броневицким, выбрался из зала и побежал в редакцию: информацию о начавшихся гастролях ансамбля «Дружба» всё-таки надо было дать. «Как я буду говорить с Эдитой Пьехой, какие вопросы задавать, как мне следует держать себя со звездой эстрады», — эти мысли сверлили мне мозг с самого утра следующего дня. К назначенному Пьехой времени я пришёл в пустой и тихий театр оперы балета, прошёл через зал и оказался перед слабо освещённой сценой.                Тут я услышал голоса, а вернее один сердитый голос и, поднявшись на сцену, двинулся за кулисы и там увидел коренастую фигуру Броневицкого, а перед ним стоявшего по стойке смирно певца Тойво Состора. Я подошёл ближе, и Броневицкий, даже не поздоровавшись, обратился ко мне со словами: «Нет, вы посмотрите на это лицо?». И он поднял свои ладони к лицу Состора.                 Кожа на лице белобрысого прибалта была помидорного цвета. Тут снова подал голос Броневицкий: «Как его я выпущу на сцену. Стоят четверо певцов, у троих лица как лица, а у этого красная рожа, как у пьяного. Что вы думаете, он сделал? Он поехал на Комсомольское озеро, и, видите ли, решил там позагорать. За сорок минут он весь обгорел. Н-е-т, на сцену ему нельзя?».                — Александр Александрович, извините, простите меня, это больше никогда не повторится, — взмолился несчастный вокалист.- Конечно, не повторится, я тебя просто выгоню из ансамбля, — свирепствовал бос…              Тут я вставил слово и, не дожидаясь, выгонит или оставит Состора Броневицкий, спросил его, как мне найти Эдиту Пьеху. Он мягко объяснил мне, как пройти по коридору, и в какой комнате я найду певицу. Это была не комната, а сплошное царство цветов.               В кувшинах, стеклянных банках, вёдрах и разных других сосудах, всё пространство занимали огромные букеты цветов, главным образом красных тюльпанов. Перед маленьким столиком с зеркалом сидела Эдита. Она была в юбке и в светлой кофточке, прекрасные волосы были уложены в сложную причёску, макияжа на её лице почти не было, но раз взглянув на неё, я уже не хотел оторвать взгляда.              Она встала, с улыбкой протянула руку, и словно сверху прозвучал её голос: «Ну вот, сегодня нам ничто не помешает». Мы сели около маленького столика и ощущая себя между небом и землёй, я стал направлять разговор в русло интервью. Сначала это получалось плохо, потому что я думал: «Господи, рождаются же на земле такие женщины, в которых и красота и талант и обаяние неимоверное, всё так удачно сложено, что и прибавить здесь нечего. Вот, чёрт, Броневицкий, завладел же такой женщиной».              Но всё это — блажь, надо было работать. А работа свелась к исключительно интересному рассказу Эдиты, о том, кто она и как появилась в ансамбле Броневицкого. Первое, что меня чуть не подняло со стула, это её заявление, что в её жизни своеобразно сложились три девятки и вот сейчас, находясь в Таджикистане, а Таджикистан это республика Советского Союза и значит можно сказать, что живёт она в Советском Союзе девять лет, жила во Франции тоже девять лет, а до этого девять лет в Польше. Три девятки! Чем не гвоздь для интервью.              «Мои родители, — говорила Эдита, — девятилетней девочкой увезли меня во Францию, как бы ощущая приближение Второй мировой войны. Во Франции мне исполнилось 18 лет, и надо было думать о получении высшего образования. В 1955 году я стала студенткой одного из престижных советских вузов. Возникли трудности с русским языком, но я очень старалась, — говорила Пьеха — и, кое-что у меня у меня получается». Действительно она говорила по-русски вполне прилично и с таким обаятельным польско-французским акцентом, что лично я был готов слушать её бесконечно. Эдита говорила, что ей очень повезло.              Учась в Ленинградском университете, она пела в хоре польского землячества. И то, как её чуть глуховатое сопрано звучало в многоцветной полифонии мужских голосов, однажды заметил Александр Броневицкий. К этому времени он уже был создателем первого в Советском Союзе вокально-инструментального ансамбля под названием «Дружба».              Он назывался так, потому что в нём участвовали вокалисты разных национальностей, и теперь с приходом Пьехи пополнился польскими и французскими песнями. В 1957 году ансамбль «Дружба» участвовал в шестом Всемирном фестивале молодёжи и студентов в Москве и стал его лауреатом.Восхищаясь авторами, Эдита рассказывала, что для ансамбля «Дружба» стали писать песни Александра Пахмутова, Оскар Фельцман, Андрей Петров, Аркадий Флярковский и сам Александр Броневицкий.              Говоря о Броневицком, она с гордостью заметила, что он стал её мужем и у них растёт трёхлетняя дочка Илона. Упоминая о песнях Александра Александровича, она отметила их особое патриотическое звучание, любовь к России. В 2008 году в России широко отмечалось 70-летие Эдиты Станиславовны, когда она появлялась на экране телевизора, мне трудно было найти разницу в том, как эта женщина в длинном белом платье и сорок три года назад и сейчас выглядит и излучает своё удивительное обаяние.              Снова звучали её неувядаемые песни, её неувядаемый голос. И я вспоминал, как не хотелось мне тогда в таджикском оперном театре уходить из её артистической комнаты. Как я робко попросил её подарить мне на память несколько тюльпанов, а она, наклонившись к одному ведру, вытащила целую охапку этих замечательных цветов, подождала, пока стечёт с них вода, подала мне и завернула корешки в газету.             Потом, видя, с каким нежеланием я собираюсь уходить, она вдруг сказала, а знаете, я хочу вас попросить вот о чём: где-то тут напротив театра находится здание госбанка, там сейчас меня будет ждать машина, в которой я хочу совершить поездку по Душанбе. Проводите меня до этого места. И мы пошли.              Я вывел её к зданию госбанка и увидел там старенькую «Волгу», а рядом с ней моего знакомого по министерству культуру Сашу Ахматова. Это был человек, вхожий во все артистические салоны, скорее пожилой, чем молодой.              Ходили слухи, что какой-то его родственник — величина в Большом театре СССР. Саша бросился нам навстречу, кратко объяснил, что Эдита Станиславовна хочет осмотреть достопримечательности Душанбе, и пригласил меня тоже сесть в машину. С большим сожалением я отказался.              Текст интервью с Пьехой уже сверлил мой мозг. Пьеха открыла дверцу машины и, садясь в неё, сделала мне ручкой, вдохновлённый этим последним знаком внимания звезды, я помчался в редакцию, гордо неся огромный букет тюльпанов. В редакции меня встретили вопросами, это ты для кого купил такие тюльпаны.              И тут я сделал большую ошибку, во всеуслышание объявив, что это подарок Пьехи. Кончилось тем, что пока я писал интервью от букета, положенного на соседний стол осталось три жалких тюльпанчика. «Паразиты! — кричал я, — как не стыдно, растащить такой подарок!»