СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ

   Душанбе, 9 февраля. (НИАТ «Ховар», Олег Соболев). — Самый дорогой на свете человек — конечно, мама. Моя мама была человеком трудной судьбы, но я всегда вспоминаю её со счастливым лицом, с деловым настроем, с готовностью немедленно выполнить любое нужное дело. Она никогда не занималась спортом, но научила меня кататься на коньках, ходить на лыжах, ездить на велосипеде и поддержала мои первые шаги в настоящий спорт.    Помню, когда я был 9-классником, изящный и загорелый, перед зеркалом демонстрировал сам себе накаченные мускулы. Как-то мама тихонько подошла, обняла меня и, положив голову на мою грудь, произнесла: «Ух, ты, мой «Геркулес». Возможно, сыграла свою роль наследственность, но в трудный для Родины час, как моя мама, Мария Андреевна Соболева, так и я, добровольно 17-летними ушли на фронт, она — в Первую мировою войну, а я — в Великую Отечественную.    Попасть на фронт ей, маленькой девочке, было нелегко. Она рассказывала, что пришлось прибавить себе возраст, чтобы приняли на Петербургские курсы сестёр милосердия. В детстве я часто расспрашивал её о войне и хорошо запомнил, что оказалась она в передовых частях, попадала под обстрел, вытаскивала с поля боя раненных и заслужила у солдат прозвище «Чёрный ангелочек».    Чёрный потому, что из под белой косынки у неё всегда вылезали чёрные шелковые кудряшки волос, а под чёрными «шнурочками» бровей сверкали тёмно-карие глаза. С фронта она принесла воспоминание о том, как её спасали во время газовой атаки со стороны немцев и многолетнюю боль в кистях рук, пострадавших от обморожения. В 1923 году Мария Волкова вышла замуж за отставного начальника пулемётной команды Георгиевского кавалера Дмитрия Георгиевича Соболева, оказавшегося в мирное время первоклассным слесарем.    Семьёй из трёх человек мы счастливо жили до 1941 года, на зарплату слесаря и медицинской сестры. Хвалить наш Петергоф, город дворцов и фонтанов, думаю, не надо, он известен всему миру, как творение Петра 1, основанного в честь победы над шведами в 1709 году. И вот, нападение гитлеровской Германии.    Я, уже боец истребительного батальона, сентябрьским вечером забегаю домой. Мы сидим с отцом за кухонным столом, мама подаёт нам ужин, а сама всё время стоит лицом к плите. Мы видим, как трясутся её плечи.    Наконец у неё вырывается крик:   — Нет, если его убьют, этого не вынесу?    — Мамочка, что ты, — сказал я, вскакивая из-за стола, — кто меня убьёт? Если все так будут говорить, кто же пойдёт воевать…   Это было последнее наше свидание, разлука продолжалась до 1946 года. О том, что было с мамой, я попросил её написать мне в письмах. И пусть отрывок из них прочтёт читатель, потому что у мамы я обнаружил настоящий писательский талант: «…Олег, я немного рассказу тебе о войне. Ты ведь знаешь, что самым горьким переживанием было то, что не знали, где ты, жив ли. 22 сентября 1941 года заведующая райздравотделом доверила мне ценности из больничного оборудования и поручила всё отвезти в Ораниенбаум. Утром шофёр подал машину, мы всё погрузили и поехали. Ораниенбаум бомбили фашисты, и председатель горисполкома не принял наш груз, а сказал: «Везите в совхоз «Дубки». По дороге туда я увидела солдат и спросила, нет ли там ребят из школы Веденеева — хотела найти тебя. Но ничего не добилась. Солдаты кричали: «Угоняйте скорее машину!». Наконец доехали до совхоза, сгрузили всё имущество, а потом вернулись в Петергоф. На следующее утро я пошла на склад райздравотдела. Там я подошла к окну и вдруг вижу, немцы едут на мотоциклах с автоматами по дороге от парка Александрии к Большому дворцу. Я быстро вышла из кабинета и наткнулась на группу наших солдат. Они потребовали открыть кабинет. Я спросила: «Что вы тут будете делать?». Говорят, немцев из окон бить. Я открыла и ушла домой, а назавтра Петергоф заняли немцы. Дня 3 мы с Димой были вместе. Потом немецкая комендатура вывесила приказ, чтобы все жители от 14 до 60 лет оставили Петергоф, иначе — расстрел. И вот тут мы расстались с твоим папой: я была оставлена в больнице, а ему пришлось уйти. Обещал беречь себя, и во что бы ни стало узнать, где ты. Под Стрельной, говорили, было много раненых, но в больницу, где я работала, привезли только одного. Он был без сознания и почему-то лежал на скамейке в ванной комнате. Я вошла туда за кислородной подушкой и увидела его. Только пощупала пульс, как вошёл немец и закричал: «Вег (прочь), зольдат должен умирать!». Потом в первой палате эти изверги поставили лошадей, а 27 больных велели убрать. И немец встал у входа и говорит: «Лешак будет здесь спать!». 6 октября к больнице привезли на лошади трёх наших раненых. Немцы не дали их снять, и я перевязывала на телеге. Два фашиста стояли и не позволяли ничего спросить. Я узнала только, что они из Кронштадта и ранили их в Нижнем парке. Оттуда дня 3 слышалась большая стрельба. Этих солдат сразу увезли к зданию учебного тира, где время от времени раздавались автоматные очереди. Видно, там фашисты допрашивали и расстреливали пленных. На следующий день я решилась пойти к одной медсестре, которая жила недалеко от вокзала. Её не нашла, я вернулась в ужасе. Возле вокзала я увидела привязанного проволокой к столбу краснофлотца. Он был в рваной тельняшке и брюках, без обуви. Голова окровавлена. На грудь повешена фанера с надписью «Матрос-партизан. Казнён 7 октября». Наверное, сильно боялись наших моряков фашисты, потому что в тот же день я прочла такое объявление: «К русскому населению Петергофа. Тому, кто укрывает или будет укрывать матросов — расстрел…». Вскоре нашу больницу немцы перевезли в посёлок Володарского. В посёлке мы заняли какое-то общежитие. Сестёр было мало и приходилось каждый день работать допоздна, на отдых почти не оставалось времени. Когда мы выезжали из Петергофа, на многих улицах горели дома, дымились развалины, было много воронок от мин и снарядов. Я особенно жалела детей, которых тоже грузили на машины, и был многоголосый плач. Поехали сиротинки, где их родители? Выехали на Ропшинское шоссе. По одной стороне его я увидела виселицы и на каждой по 3-4 повешенных. Это молодые, похоже, школьники, может быть 9-10 классов. Ветер крутил их волоски. Мы прочли надпись — «Комсомольцы-партизаны». Я плакала. В машине сидел конвойный: «Кто сказит, где партизан, будет караш». Ох, как мне было тяжело! На крыше нашей больницы немцы положили громадный красный крест, а по бокам здания поставили пушки. Били по Ленинграду, маскируясь таким образом. Покоя от этих немецких батарей не было никому. Однажды близко от больницы стали падать снаряды — наши били по фашистской батарее. Главный врач Либавский приказал перейти в другое помещение. Стали переносить больных — взрослых и детей. Сил ни у кого нет: все голодные — одна баланда, да и той по полстакана давали. Умирали многие. Я забежала в детскую палату, взяла в обе руки двух маленьких ребят и с ними пошла. А ребята так мне впились пальчиками костлявыми в шею, что у меня синячки мелкие сидели долго. Ну, вот. Перебрались мы. Плохо нас кормят, силы в руках нет, а работать надо. И больные голодные, и дети — им, также как и нам, дают по 60 граммов хлеба в сутки. Я каждый день заходила в детскую, хотя работала в приёмном покое. А как зайду, то целый день у меня в горле стоит ком. Захотелось мне узнать про тех двух малышек, которых я спасла при обстреле. Зашла в детскую, а дети все сидят, сгорбившись на кроватях, — ротики у них стали большие, — и все кричат. Я пошла искать главного врача. И только я вышла, вижу, он пробирается по снегу мимо. Я кричу: «Доктор, подойдите сюда, пожалуйста!». Он остановился, «В чём дело, сестра? Говорите, не пройду, снег глубокий». Я опять: «Глеб Модестович, прошу вас подойти!». Всё же он подошёл. Я тогда и говорю: «Вы слышите эти звуки? Это плачут дети! Вы можете поговорить с немцами, чтобы получать детям молоко, они кричат от голода день и ночь. Хорошо, вы своих детей эвакуировали, а эти гибнут. Ведь все видят, что сами-то вы неплохо питаетесь!». «Хорошо, я поговорю», — И ушёл. На другой день ребятам дали по стакану молока. Но их с каждым днём оставалось всё меньше. Из 35 осталось 16. В больницу нередко подкидывали детей с записями: «Умоляю принять мою Леночку, Колю или Витю!». Матери уходили менять свои вещи на продукты, да так и не возвращались. В одном доме, недалеко от нас немцы поместили вывезенных ими из Петергофа ребят-детдомовцев. Было их около 200. Дом, где их поместили, двухэтажный, деревянный. Зимней ночью там возник пожар. Никакой тревоги не было объявлено. По ночам никому выходить не разрешалось под страхом расстрела — кругом ходили патрули. А немцы не стали тушить пожар, и дом сгорел вместе с детьми! Однажды днём я сидела в амбулатории. Заготовляла материал для перевязок. В это время к больнице подъехала машина. Вошёл немецкий офицер и потребовал главного врача. Я посмотрела на него с ненавистью, а он спрашивает по-русски: «Что хотят сказать мне эти глаза?». Мне так хотелось ответить: «Жаль, что нет таких слов, от которых бы вы сдохли!». Он подошёл и повторил свой вопрос. Я говорю: «Наверное жалеет ваша семья, что вас нет». Он отошёл. Тут появился Либавский. Немец говорит ему: «Кто может осмотреть троих девочек, чисты ли. Я хочу отправить их в кабаре для немецких офицеров. «Осмотрите», — кивнул мне Либавский и с офицером вышел. Я осталась с девчонками. В деревне Знаменка их немцы взяли из какого-то подвала. Все трое — бывшие ученицы Петергофской школы имени Ленина. Они плакали и просили отпустить их. Я говорю: «Куда вы пойдёте. Вас же опять поймают? Они из 8 класса, переведены в девятый. Мы, говорят, проберёмся к партизанам. Я их отпустила. Машина всё стояла. Шофёр-немец сидел в кабине. Я вылила в стакан последний спирт, понесла ему и предложила, бите, шнапс, холодно. Он взял, выпил. А девчонки тем временем убегали дворами. Мне они обещали сидеть до ночи в разбитом сараюшке. Меня трясёт. Сейчас придёт расправа. Но, думаю, всё равно. Пусть я одна погибну. Ведь у меня уже всё потеряно: где сын — неизвестно. Мужа тоже нет. Вот приходит офицер и Глеб Модестович, немец пьян, кричит: «Где мои девчонки?». Я говорю, в машине, как вы приказали. Он пошёл к машине, а их там нет. Открыл кабину и начал избивать шофёра, разбил ему в кровь физиономию. Идёт обратно, навёл на меня браунинг и вплотную подошёл. Я думаю, вот и конец моим мучениям. Но Либавский схватил его за руку и что-то начал говорить на немецком языке. После мне сказал, когда немец ушёл: «Вы что, хотите, чтобы меня повесили?» Я говорю: «Они вас не тронут, вы всегда договоритесь». Он перевёл меня в палатные сёстры, где работать было труднее. Перед самым Новым годом меня неизвестными судьбами нашёл Дима. Мы сидели в хозяйском домике с лучиной, и вдруг вошёл тощий, сгорбившийся человек. Лицо заросло седой щетиной. Я сначала не могла понять, кто это и что ему надо. Но когда он протянул руки и тихо позвал меня, я чуть не потеряла сознание. Муж! Нашёлся! Дима убедил меня пробираться в его родную деревню Каложицы. Мы надеялись найти там его сестру Марию Георгиевну и, если возможно, поселиться у неё».   Из более поздних рассказов мамы я узнал, что 100 неимоверно трудных километров до деревни Каложицы чуть не кончились трагедией. Отец потерял сознание от болей в желудке. Спасла его жительница маленькой деревушки, которая трое суток отпаивала его настоями трав и даже давала молока. Но вот и Каложицы. Первая весть — Мария Георгиевна умерла, а её дом занят немецкими солдатами. Приютили добрые люди, но ненадолго. Весной 1942 года оккупанты начали очищать от населения всю Ленинградскую область, а населённые пункты сжигать.    Так Мария и Дмитрий Соболевы оказались в Латвии, где были проданы местным жителям в качестве рабочей силы. После многих запросов, которые я посылал из действующей армии в Москву, наконец, нашёлся их адрес — Латвия, Екабпилский уезд, хутор Лабскалнас. Их спасали золотые руки. Мама помогала больным, а папа выполнял любые работы — клеил из камер калоши, чинил велосипеды и примуса, шил кепки, ремонтировал обувь и всякую домашнюю утварь. С приходом советских войск, адрес родителей изменился. Они получили большую комнату в деревянном бараке, на окраине маленького городка Весите.    Здесь я их и нашёл летом 1946 года, когда из Германии приехал в отпуск. Узкоколейная железная дорога через лес уже ночью привела меня на окраину Весите. Военная привычка ориентироваться в любой местности помогла быстро найти двухэтажный барак.    Скрипучая лестница на второй этаж, широченная одностворчатая дверь из досок. Стучу. За дверью осторожные шаги и мамин голосок: «Кто там?»   При звуке этого голоса, чемодан выпал у меня из рук: «Мама, это я». А за дверью возглас: «Дима, Аличка приехал!». Встречу словами не опишешь.    Они бодрые, суетятся, накрывая на стол, папа ставит бутылочку… Как же вы побелели, думаю я, сколько же видели ваши глаза… Да, видели, а вот свой родной дом в Петергофе ни им, ни мне уже не довелось увидеть, город сожгли и разрушили немцы.    Прошли годы, я уже работал в городе Куйбышеве (ныне Самара) и там мы пережили новую эпопею, по напряжению равную военным действиям, которая была связана с переездом и получением квартиры. В 1952 году военкомат вновь определил меня в армию и с тех пор я живу в Таджикистане. После смерти отца сюда переехала и мама.    Она дожила до 89-ти лет и душа её оставалась такой же ангельской, как в молодости, она была добра и заботлива, радовалась внукам. Радовалась таджикским фруктам и винограду, которые очень любила.