«Я, НАВЕРНОЕ, НЕ САМЫЙ ИНТЕРЕСНЫЙ ГЕРОЙ ДЛЯ ВАШЕГО СОЧИНЕНИЯ», — Л. ПОТЕХИН

             Душанбе, 23 марта. (НИАТ «Ховар», Тахмина Гоибназарова). — «Я, наверное, не самый интересный герой для вашего сочинения. Не был на фронте, не принимал участия в сражениях, и в моих воспоминаниях о войне нет кошмаров и жути о страшной и мучительной смерти моих сослуживцев. Не был ранен в бою и не смотрел в глаза смерти. Как видите мне, и попрекнуть войну нечем. Она не исковеркала моей жизни… Она, скорее наоборот, определила весь её дальнейший ход. Но как это не удивительно вам может показаться, я награждён медалью за участие в ВОВ»… Удивительным кажется отнюдь не наличие медали. Поражает сдержанность этого человека.             Передо мной сидит Лев Константинович Потехин. Ему 82. Но назвать его пожилым, старым, не молодым — не могу. На столе разложены его фронтовые фотографии. Молодой, статный, широкоплечий в военной гимнастёрке, увешанной медалями. Он и сейчас всё так же красив.              Глубокие морщины вдоль всего его вытянутого лица выглядят скорее, как достоинство, нежели атрибут старости. Благородно поднятый подбородок и аристократический склад лица, длинные тонкие пальцы, голос с хрипотцой. Не знай я его судьбы, решила бы, что он писатель или пианист.              Сам он охотнее рассказал мне о своём дне сегодняшнем. Хвастал не медалями и наградными листами. Он протянул альбом с фотографиями правнука, комментировал каждый снимок, бережно переворачивая страницы альбома.              А фронтовые фотографии, лежащие на столе, сами говорят подписями, сделанными их героем. — «Помни и не забывай нашу встречу», «На память любимой Раечке»… «Моя история скорее опровергнет все романтические представления о том времени. И не внушит никому ни отчаянной грусти, и слезы ни с чьих глаз не хлынут».              17-летнего Льва в мае 1944 призывают курсантом в 14 запасной артиллерийский полк. Он, скорее, ждал этого дня, чем боялся. Страшнее было оставаться в той жизни, разорённой войной, которую он вёл.             «Отец ушёл на фронт. И я тогда уже подспудно осознал, что больше не увижу его живым. С мачехой нас едва ли связывали по-родственному тёплые отношения. Голод, страх, одиночество, безысходность, нищета, разруха — вот, кто были мои соглядатаи. Я рвался на фронт. Хотел, наконец, ощутить свою силу, дать ей выход. Мне предстояли долгих 3 месяца обучения в отделении разведчиков. Офицеры, оружие, земляные батареи, в которых предстояло жить, смирение и сила, которыми предстояло обзавестись, сослуживцы-курсанты… Я радовался этому той радостью на грани отчаяния, которой придаётся, наверное, приговорённый к смертной казни при виде мимолетного милостивого взгляда палача. Нас выстроили на плацу. Мы все дрожали от пробиравшего нас трепета. Это была наша первая тихая истерика. Из подъехавшего воронка выволокли солдата — тощего, забитого в кровь, он почти не дышал. Перехватив его взгляд, я почувствовал, что смотрю в глаза загнанного животного, исполненных агонией. Его объявили дезертиром и расстреляли у нас на глазах. Вот таким был наш первый урок войны. Потом потянулась череда учебных дней. Мы привыкали со временем и к холоду, и к голоду, и к страху. Это сравнимо, пожалуй, с тем, когда человек впадает в дремоту и пытается с ней бороться. А она одолевает его. Мы все очень рвались в наряды. В ДНС всегда топили, там было теплее и куда уютнее, чем на палатьях курсантов. Я стоял в наряде в паре с курсантом Маниным. Он в ту ночь раздобыл где-то спирт, да и напился на голодный желудок.  Уснул, притих. Я пытаюсь его разбудить, мол, не спи на посту, шутки шучу, присказки военные травлю. А к утру и сам рядом с ним заснул. Сон сморил, усталость. Когда проснулся, обнаружил Манина мёртвым. Он сжёг себе желудок спиртом. Врачи сказали, что умер он мгновенно. На следующую ночь я снова стоял в наряде, и было много таких ночей. Повезли мы его хоронить.  Метели морозными леденящими ремнями хлестали нас по лицу беспощадно. Снег был глубок по самый пояс. Пока могилу копали с другом, ослабли, пальцы поотморозили на руках и на ногах.  Привезли обед. Еду возили в вёдрах. Тогда был борщ. Никогда ещё капуста не хрустела так, как в том борще, потянутом коркой льда. Пурга разошлась. Вот мы с другом, чтоб борщ пуще не обледенел, решили в могиле укрыться. Стоя, пообедали наспех.  Тогда нам жутко не хотелось оттуда вылезать. Так и остались бы там…». Рассказывая, Лев Константинович не отрывал взгляда от фотографий своих, перемещая их с альбома на стол. Постукивал по ним пальцами, то, улыбаясь, то мрачнея.             Сейчас он превратился в того 17-летнего Лёвушку, измождённого тяготами военного времени.             — Заплакал. Роман, мой правнук, заплакал. Проголодался малыш. Внучка кормит его через каждые 3 часа. Знает богатырь свой режим.             Пока ребёнок в соседней комнате хныкал и всхлипывал, Лев Константинович почти ничего не говорил, всё прислушивался, не желая нарушать соло правнука. «Так вот, о моём друге, с которым мы обедали в могиле Манина… То был Петька Часовских. Славный друг. Он курил, а я нет. В училище курящим выдавали махорку, а не курящим — сахар. Так я слыл за курящего в очередях, чтоб Пете махорки надолго хватало. Он сразу после окончания курсов попал на фронт. А что с ним дальше было, не знаю. Говорили, что он в Прибалтику уехал, а ещё говорили, что погиб Пётр, так и не доехав до фронта. Одно я знаю точно. Его ждала молоденькая жена. Он хранил её фотографическую карточку и молился перед сном, глядя на неё.  Окончил я курсы, пора на фронт. Но меня в приказном порядке оставляют преподавать в училище. Офицеры к тому времени все уже на фронт отбыли. Обучать подрастающих воинов было некому. Мы «штамповали» по форме и стандарту, зная, зачем это делаем. Тешили себя оправданием, что учим их защищать и воевать. Хотя знали, что всем им дорога — в смерть. Мы отправили 3 эшелона курсантов. Готовили ещё целый эшелон. Но им повезло. Случилась победа. Только не просите меня описать чувства, «переполнявшие меня в этот момент». Они потом за всю жизнь не повторятся. И тоска о них засела глубже, чем воспоминания того, через что нам тогда пришлось пройти. После победы я домой не вернулся. Меня там ничего не держало более.  Отец пришёл с войны с тяжёлым ранением, вскоре умер». После победы в жизни Льва Константиновича последовали 33 года и 3 месяца военной службы: в Томском пехотном училище, 7 лет в советских войсках, стоявших в Германии, 10 лет в учебной дивизии по подготовке курсантов в Самарканде, преподавание на военной кафедре в Национальном Университете.              За эти годы он награждён 14 медалями, ему присвоено звание капитана. Сейчас Лев Константинович — управляющий делами по хозяйственной части в Проектном институте. И на груди его красуется самая яркая и желанная медаль — правнук Ромка…